«Золотой ключик» как притча

Все мы в детстве читали сказку Алексея Толстого «Золотой ключик или Приключения Буратино». Многим памятен и известный фильм с музыкой А. Рыбникова, снятый на «Беларусьфильме» в 1975 году. Кажется, что вполне ясна мораль истории о старом шарманщике и непутевом мальчике-кукле: непослушание отцу приводит к большим несчастьям в жизни, а доброта и дружба всё превозмогают. Однако можно посмотреть на содержание «Приключений Буратино» в ином ракурсе, и, думается, что на то есть все основания. Обилие литературной критики о «Золотом ключике» подтверждает убеждение в наличии иносказательного пласта в этой, казалось бы, незатейливой сказке.

Примечательна история написания «Золотого ключика», из чего отчасти можно понять замысел Алексея Толстого. По крайней мере, очевидно, что автор бережно относился к своей вещи: он достаточно долго прорабатывал сюжет, кроме сказки им была написана также пьеса «Золотой ключик».
Сюжет «Буратино» был позаимствован Алексеем Толстым из сказки Карло Коллоди «Пиноккио, или Приключения деревянной куклы», написанной в 1880 году и ставшей очень популярной в Европе (сказка переиздавалась несколько сот раз). Будучи в эмиграции, в 1923 году Толстой начал перевод итальянской сказки на русский язык, намереваясь издать его в своей литературной обработке. Однако начальный перевод остался незаконченным. После перенесенного в 1934 году двойного инфаркта Толстой неожиданно решил вернуться к переводу «Пиноккио», для чего он даже временно отложил работу над эпопеей «Хождение по мукам». В одном из писем он отмечает: «Я работаю над Пиноккио. Вначале хотел только русским языком написать содержание Коллоди. Но потом отказался от этого, выходит скучновато и пресновато. С благословения Маршака пишу на ту же тему по-своему».
Содержание перевода А. Толстого стало отличаться от текста Коллоди не только по сюжету, но и по смысловым акцентам и даже по самой атмосфере действия. В авторском тексте фея с голубыми волосами отвечает Пиноккио, как ему стать, наконец, из деревянной куклы настоящим человеком: «Ты должен только привыкнуть быть хорошим мальчиком, послушным, учиться в школе, работать и говорить правду». И Пиноккио старается прилежно трудиться, а процессу воспитания помогает его нос, который начинает удлиняться, когда Пиноккио хвалится или говорит неправду. Можно сказать, что тема труда и преодоления бедности, свойственная во многом протестантской морали, является в итальянской сказке основной.
В переводе же Толстого, хотя рассказ о Буратино (il burattino переводится как «деревянная кукла, марионетка») — о его бегстве из дома и дальнейших скитаниях — во многом повторяет оригинальный сюжет, однако центральной темой сказки становится поиск Золотого ключика и потайной двери. Этой линии в сюжете Коллоди нет. Новация Толстого значительно усиливает и обогащает изначально заложенное в сюжет иносказание. Конечно, в основе этой аллегории просматривается притча о блудном сыне: неразумный сын уходит из дома отца и скитается в неведомой стране, оказываясь на краю гибели, любящий же отец взыскивает пропавшего сына (Лк. 15:11-24). Золотой ключик и тайная дверь возвышают земное нравоучение к большей, небесной цели — счастью вне мира сего.
Учитывая большой резонанс, который имела сказка в интерпретации Толстого у разных поколений читателей (книга была переведена на 48 языков), предположим, что эта притягательность объясняется узнаваемой, возможно, и неосознанно, евангельской символикой, скрывающейся за сказочным повествованием. Поскольку многие помнят сказку по экранизации (сюжет которой немного отличен от оригинала), можно рассмотреть ее сюжет по киноверсии.
Плотник Джузеппе предлагает своему другу шарманщику Карло сделать деревянную куклу из подаренного им полена. Песня фонарщиков о несении ими света во тьме ночи подчеркивает важность, некую «светоносность» предстоящего творения, а один любопытный фонарщик-«ангел» заглядывает в каморку старого шарманщика. Папа Карло (Н. Гринько) долго примеривается, прежде чем начать выстругивать куклу, как бы пытаясь предугадать, кем станет его создание. В своей песне он поет о том, что деревянный человечек станет ему «помощником на старость», и, обращаясь добрым взглядом к зрителю, добавляет: «и на радость вам». Очевидно, что для Карло это не просто будущий помощник, это — сын. И первая жертва сыну — единственное пальто, которое папа Карло идет продавать ради его учения.
Интересен диалог Буратино с Говорящим Сверчком, происходящим в отсутствие папы Карло. Сверчок живет в каморке «сто лет» (изначала века), он в полном мире со стариком Карло. Буратино, еще даже не выходивший на улицу, начинает препираться с поучающим его мудрым старожилом. Сверчок призывает его к послушанию отцу, но «уставший» от нравоучений Буратино — «теперь я здесь хозяин!» — запускает в него молотком. Этот диалог весьма напоминает разговор человека с совестью, с «соперником своим», по терминологии аввы Дорофея. Показательно, что, когда человечек прогоняет надоедливого Сверчка (попирает совесть), тотчас приходит смертельное искушение: Буратино едва не погублен крысой Шушарой. Спасает Буратино от гибели подоспевший папа Карло. В сказке Толстого этот эпизод сглажен и, следовательно, переосмыслен: у Коллоди Пиноккио в каморке убивает Сверчка.
Безусловно, важен здесь и образ старого холста, на котором бедным Карло был нарисован очаг и огонь. Нарисованный огонь при отсутствии огня вещественного — как напоминание, что огонь может ожить в душе человека. Длинный же нос Буратино, как образ любопытства, стал средством познания — благого и горького. Благодаря своему носу, Буратино узнает про тайную дверь, проткнув им холст с нарисованным очагом. Но и искушение происходит «от носа»: так, в тексте сказки Толстого замечается: «У Буратино аж похолодел нос, так ему захотелось в театр».
Отец дарит Буратино азбуку, без нее он не может пойти в школу. Азбука есть начало учения и благословение отца, она может напоминать о Слове жизни — Евангелии. Мальчик весело направляется в школу, но, оставленный без отеческого попечения, соблазняется желанием посмотреть представление в бродячем театре Карабаса-Барабаса. Этот момент достаточно выпукло изображен в фильме: Буратино, с азбукой под мышкой, слышит одновременно звонок в школу и зазывные трубы театрального оркестра, останавливается перед выбором: школа — театр — опять школа — снова театр. Трубач подмигивает ему… «А что, нельзя посмотреть, что ли? Взгляну — и бегом в школу. Школа никуда не денется», — так, казалось, незначительный повод становится причиной расставания с отцом и долгого изгнания. И тотчас Буратино продает свою азбуку (отказывается от учения) и идет на представление. Так неразумный, но еще помнящий отца сын начинает свое долгое странствие «в стране далече». Нельзя не отметить здесь вполне ясный образ грехопадения первого человека.
Критики отмечают несносный характер Буратино. И почему именно ему, далеко не пай-мальчику, была доверена главная тайна? Замечателен в этом смысле диалог Буратино с черепахой Тортилой (Р. Зеленая). Тортила: «А ты знаешь, ты почему-то мне очень понравился». Буратино: «Я – обаятельный». – «Нет, не в этом дело. Ты – добрый, ты любишь папу Карло и веришь, что создан на радость людям. Я хочу подарить тебе ключик. Я поклялась, что никогда не отдам его людям. Они стали жадные и злые, а злые и жадные никогда не могут быть счастливы. Возьми ключик, он принесет тебе счастье». Мальчик любит своего отца и готов служить людям. Два рода любви — к Богу и человеку — воплощают вместе главный евангельский призыв. И само появление Золотого ключика напоминает о ключе, отверзающем врата Небесного Царства (Мф. 16:19). Обращаясь к пожилой Тортиле, которая вдруг забыла, что нужно делать с этим ключиком, смелый Буратино восклицает: «Не волнуйтесь, тетушка Тортила, если есть ключик, то дверь обязательно найдется!» В этом фрагменте существует некоторое расхождение с самой сказкой: у Толстого Тортила поучает Буратино, называя его «безмозглым, доверчивым мальчишкой с коротенькими мыслями» и дает ему ключик как бы в утешение. В фильме же «философские» размышления мудрой черепахи склоняют ее к решению облагодетельствовать мальчика с добрым сердцем, доверив ему самое главное. Это говорит и в пользу авторов фильма, которые вполне добротно обдумали данный эпизод и добавили нечто важное.
Сказка не ограничивается, таким образом, лишь нравственным поучением о глубоких последствиях сыновнего непослушания. И хотя счастье за закрытой дверью, которую открывает обладатель Золотого ключика, тоже передано «по-сказочному», это не умаляет глубины сказки-притчи. Главные герои сказки — дети, и заветная дверь открывается для чистых детей. Здесь тоже может просматриваться евангельский смысл: «Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие» (Лук. 18:16). Дверь же закрывается изнутри для «жадных и злых» (Карабас-Барабас и К), оказавшихся не способными в эту дверь войти.
«Блудный сын» Буратино возвращается в дом своего отца. Возвращается не только потому, что он любил отца и хотел подарить ему театр, но, скорее, потому, что сам папа Карло со щемящим чувством отставил всё и пошел искать своего заблудшего сына и — нашел его. Не только человек ищет Бога-Отца, но и Сам Бог обращается к своему сыну, «ищет» его. Примечательно, что прототип Буратино — Пиноккио — хочет стать из куклы человеком, и старается измениться нравственно, чтобы ему «превратиться» в настоящего человека. Хотя эта мысль в фильме ясно не проговорена (Мальвина просто воспитывает непослушного сорванца Буратино, а Джузеппе грозит ему наказанием отца), все-таки видно, что Буратино стал в конце человечнее, «взрослее» и проявил качества подлинной доброты и самоотверженности.


Самой важной находкой А. Толстого, думается, и является Золотой ключик; не случайно, что именно ключик вынесен в название сказки. Этот образ весьма точен: что-то известно про загадочную дверь за холстом, но не известно точно, что за ней — какое-то «счастье». Все силы маленьких героев во главе с Буратино и направлены на то, чтобы добраться до этой двери. И не все в эту дверь входят, только с некоторым достоянием — «ключиком», который был не просто случайно найден, а был дан за доброе сердце.
Не следует, конечно, задаваться целью прямого переложения этого во многом веселого фильма, снятого к тому же в советское время, на серьезный евангельский язык. В этом и нет необходимости: это же просто детская сказка со всеми необходимыми атрибутами шуточности и музыкальности. Однако образный язык литературы и кинематографа дает все возможности восприятия сюжета не только в прямом, но и в иносказательном ключе. Можно оставить в стороне буквальную «расшифровку» смыслов действия и подчеркнуть важность самого образа, который, минуя прямое морализаторство, выражает нужную идею, некий архетип, наполненный ясным воспитательным значением именно в детском восприятии. Кажется, что все перечисленные идеи — послушание отцу, воздаяние добру и злу, поиск счастья (которое вне мира сего) — могут найти отражение при внимательном просмотре этой хорошо знакомой, доброй сказки.

иеромонах Тихон (Захаров)