Власть опасалась, что Церковь уйдет в подполье

Историк Андрей Кострюков об антицерковных декретах советской власти. Часть 2

О том, как и почему менялась политика советской власти в отношении Церкви в предвоенные, военные и послевоенные годы, о хрущевском периоде гонений – продолжение беседы с доктором исторических наук, ведущим научным сотрудником Научно-исследовательского отдела новейшей истории РПЦ Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Андреем Александровичем Кострюковым.

​– Порой приходится слышать, что в начале 1930-х годов страна стала поворачивать от интернациональной к национальной политике. Это должно было отразиться и на церковной жизни…

– По моему убеждению, национальная политика невозможна без остановки гонений на Церковь. Этого в конце 1920-х – начале 1930-х годов не было и близко. Наоборот, самое жестокое наступление на Церковь началось после укрепления Сталина у власти в конце 1920-х годов. Очередной удар по религии был неразрывно связан с коллективизацией, о которой вождь говорил как о равной октябрьскому перевороту. Большинство населения составляли крестьяне, быт которых мало изменился после 1917 года. Веру русская деревня теряла долго, и, конечно, коллективизация без удара по Церкви была невозможна.
Резко возрастает количество расстрельных приговоров. Еще больше – лагерных сроков. Для многих это означало смерть. В лагерях – от непосильных условий содержания, в ссылках – просто от голода, так как прокормиться пожилому священнику там было невозможно.
Параллельно с этим начинается усиленная антирелигиозная пропаганда. О «безбожной пятилетке» всем хорошо известно. Бывая в разных городах, часто приходилось слышать от местных жителей: «Вот здесь у нас был кафедральный собор». И так в одном городе, во втором, третьем… Составить общую картину нетрудно: в подавляющем большинстве российских городов кафедральные соборы были уничтожены именно в конце 1920-х – начале 1930-х годов. А о малых храмах и говорить нечего: разрушение церквей приобрело страшный размах. К середине 1930-х годов кафедральными соборами во многих городах стали небольшие кладбищенские церкви.

​– Получается, что эти годы были страшнее «Большого террора»?

– По количеству расстрелянных «Большой террор», конечно, превысил начало 1930-х годов. Но дело в том, что в конце 1930-х было расстреляно огромное количество тех, кто уже находился к тому времени в лагерях. «Большой террор» должен был завершить уничтожение Русской Церкви. Приближалось 20-летие революции, а до коммунистического общества благоденствия было по-прежнему далеко, в том числе и в идейном плане. Статистика говорила, что верующих в стране большинство. Была придумана новая теория, что по мере строительства коммунизма усиливается классовая борьба. Значит, нужно бороться с целыми социальными слоями. Сочинения Сталина сейчас доступны, несложно найти в его выступлениях 1930-х годов высказывания о скором построении бесклассового общества. 1937 год стал пиком социального геноцида – уничтожения «классово чуждых». 700 тысяч расстрелянных, 1,5 миллиона отправленных в лагеря – это общепризнанное, а на самом деле даже заниженное количество пострадавших именно в годы «Большого террора». Понятно, что церковники были в ряду «чуждых» на одном из первых мест.
К началу Второй мировой войны на кафедрах в Русской Церкви оставалось всего четыре архиерея, храмов было около 200. Ни одного монастыря, ни одного учебного заведения. У обновленцев дела были еще хуже. Это по сравнению с тем, что до революции у Российской Церкви было более 50 000 приходов и более 1000 монастырей.

​– Но полностью Русскую Церковь всё же не уничтожили…

– Причины тому исключительно прагматические. Прежде всего, понимание советским руководством, что если Церковь упразднить, то она уйдет в подполье, контролировать ее будет намного сложнее. Были и политические причины. Пропаганда лгала, что гонений на религию нет. А значит, необходимо было показывать иностранным делегациям и храмы, и Патриаршего местоблюстителя. И иностранцы действительно верили – а как не поверишь, если храмы переполнены и людей из них на расстрел не уводят? Еще и потому Церковь не уничтожили полностью, что она могла пригодиться в будущей войне: планировалось присоединение к СССР новых территорий, а там были и епархии, и храмы. Нужно было думать о том, кому их подчинить.
Можно сказать, что именно тогда дала свои плоды компромиссная политика местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) – ведь приходы на присоединенных в 1939–1940-м году территориях были подчинены именно Московской Патриархии, а не обновленцам. После присоединения Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии и Молдавии количество храмов подскочило до более 3000.

Преподобномученица Тамара (Сатси)

– Как на отношение власти к Церкви повлияло начало войны?
– Говорить об изменениях в начале войны нет оснований. Аресты за «антисоветскую агитацию», то есть за разговоры о Боге, за попытки отстоять очередной храм от закрытия, в 1941 году продолжались. В июне 1941 года была арестована игумения Тамара (Сатси), через год погибшая в лагере. Среди множества арестованных летом 1941-го прославленные Церковью новомученики – священник Иоанн Заседателев из Николаевска, миряне Никита Сухарев, Димитрий Волков, пытавшиеся спасти храм в Орехово-Зуеве.
Ключевым стал 1943 год, когда советское руководство осознало, что Церковь может быть использована в дальнейшей политике. Обратим внимание: судьбоносная встреча Сталина с тремя митрополитами состоялась не во время трагедии 1941–1942 годов, а в сентябре 1943-го, после победы на Курской дуге. Предстояло освобождение Украины и Белоруссии, сразу же закрыть там все храмы было неразумно. Планировалось вступление в Восточную Европу и на Балканы с сильными православными традициями. Церковь было решено использовать в этой игре. Была открыта Троице-Сергиева Лавра и 1297 храмов, было разрешено избрать патриарха. Но за открытием каждого храма была усиленная борьба православных христиан, всего было удовлетворено лишь 20 процентов ходатайств. Причем была заметна тенденция открывать церкви не в городах, а в небольших селах, где их впоследствии было легче закрыть. Зато вместе с церквями, открытыми немцами на оккупированных территориях, а также перешедшими из униатства в 1946 году, количество храмов в Русской Церкви достигло 14 с лишним тысяч.

​– То есть со стороны властей искренности в отношении Церкви не было?

– Конечно, не было. И это подтвердили дальнейшие события. Монастыри на освобожденных от оккупантов территориях начали закрывать уже в 1945 году. Из 104 монастырей, действовавших в конце войны, к моменту смерти Сталина осталось всего 60. Когда необходимость использовать Церковь в политической игре отпала, началось и закрытие храмов. С 1948 по 1953 год их число сократилось более чем на 1000. К сожалению, у нас послевоенным гонениям уделяют недостаточно внимания, сразу перескакивают на хрущевский период. А это не только неуважительно к истории, но и несправедливо по отношению к новомученикам и исповедникам, число которых в конце 1940 – начале 1950-х существенно возросло.

​– Вы говорите о политическом использовании Церкви. То есть при другом поведении она смогла бы избежать новых преследований?

– Думаю, что Московская Патриархия отведенную задачу выполнить бы не смогла. В середине 1940-х Церковь пытались использовать для влияния на Балканах и Ближнем Востоке. Некоторое время говорили о Вселенском Соборе в Москве, затем о Соборе Всеправославном. Целью было перехватить инициативу у Константинополя и сделать Москву центром мирового Православия. Но Московское совещание 1948 года не стало таким масштабным, как планировалось в Кремле. Судите сами: за Константинополем стояла финансовая и политическая мощь Запада, а за Московской Патриархией – атеистический режим, по сути не желавший усиления Церкви и всячески опасавшийся ее выхода из-под контроля. Так что надежды о возвышении Московской Патриархии были наивны.

​– Вновь начались и аресты, и расстрелы?

– Теперь были в основном лагеря. В 1948 году была принята директива об аресте вернувшихся из заключения священнослужителей, если они продолжают вести активную церковную деятельность. На самом деле слежка велась за всеми. А найти повод можно было всегда.
Ученик Оптинских старцев преподобный Рафаил (Шейченко) в проповеди сказал, что святой VIII века Иоанн Дамаскин жил во дворцах, красоту которых мы и представить не можем. Невинные слова. Но следствие интерпретировало их как дискредитацию «советского строительства». В результате – 10 лет лагерей.

Священноисповедник Петр Чельцов

Или, например, участник Поместного Собора протоиерей Петр Чельцов. Он действительно вел церковную деятельность, ходил по деревням, крестил, исповедовал, причащал. Во время обыска у него нашли портреты императора Николая. Результат тот же – 10 лет.
Список большой. Среди причисленных к лику святых арестованные в те годы священномученик Матфей Крицук, преподобноисповедники Леонтий (Стасевич), Гавриил (Игошкин), Матрона (Власова), наконец, доживший почти до наших дней архимандрит Иоанн (Крестьянкин). За каждым арестом, за каждым приговором – своя трагедия.
Притом не надо забывать, что на судьбу некоторых заключенных все эти сталинские игры в «свободную Церковь» вообще не повлияли. Святитель Афанасий (Сахаров) как сидел с довоенных лет, так и остался в лагерях до 1955 года.

​– А что с атеистической пропагандой? Ведь общество воинствующих безбожников все же было закрыто.

– Это общество не работало уже с первых недель войны, все ресурсы были брошены на пропаганду борьбы с фашизмом. Формально же «Союз воинствующих безбожников» просуществовал до 1947 года. Тогда он был закрыт, но на самом деле это означало не закрытие, а возрождение: с 1947 года было создано «Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний» (впоследствии общество «Знание»). Фонды, оборудование и, самое главное, кадры – все это перешло из «Союза воинствующих безбожников». Хотя функции общества «Знание» были шире, чем у «Союза воинствующих безбожников», значительную часть его работы занимала атеистическая пропаганда.

– Как изменилась политика государства в отношении Церкви после смерти Сталина?

– С 1953 года по 1958-й Церковь вздохнула свободнее, стали возвращаться из лагерей осужденные за веру. Первое время было непонятно, кто является лидером государства: Хрущев, возглавлявший Компартию, или председатель Совета министров Маленков. Борьба между этими деятелями несколько отвлекла от борьбы с Церковью.
Однако после разгрома в 1957 году так называемой антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича и «примкнувшего к ним Шепилова» произошло укрепление у власти Хрущева. Начались известные хрущевские гонения, которые продлились до 1964 года. Уже тогда начала использоваться карательная психиатрия, которая «расцвела» при Брежневе. Вновь прошли массовые закрытия монастырей: из 60 их осталось всего 16. Количество храмов за хрущевские годы уменьшилось почти вдвое: из 13 000 осталось около 7000 церквей.
Но при Хрущеве государству уже пришлось иметь дело с другими людьми. Архиереи, пережившие лагеря или вернувшиеся из эмиграции, постепенно уходили из жизни. Все меньше оставалось тех, кто был знаком с Библией, кто изучал Закон Божий. Соответственно, и о Боге многие имели очень смутное представление. Уже не нужно было угрожать лагерями и расстрелами, достаточно было создавать неприятности на работе, в институте и т.д. После отставки Хрущева жестокость этого напора немного снизилась, но принципы давления на Церковь, принципы атеистической пропаганды остались прежними. Вплоть до встречи Горбачева с пятью митрополитами в апреле 1988 года и до празднования 1000-летия Крещения Руси руководство на местах по-прежнему преследовало Церковь.
Даже в 1989 году, когда новые веяния были хорошо заметны, в Ивановской области (село Приволжское) были предприняты попытки разрушить храм, поврежденный молнией. Или другой пример. В 1989–1990 годах началось строительство храма святых Петра и Павла в Петропавловске-Камчатском. В регионе на протяжении десятилетий храмов не было вообще – дореволюционные были разрушены. Со стороны местных властей и отчасти местных жителей строительство храма встретило решительные протесты – даже котлован по ночам пытались засыпать землей.
Тем не менее новая эпоха в жизни Церкви началась именно тогда.

​– Как вы считаете, можно ли говорить, что Церковь возродилась после эпохи гонений?

– Думаю, что говорить об этом еще рано. Святитель Иоанн (Максимович) сказал, что Россия восстанет тогда, когда возродится вера, «когда полюбит веру и исповедает Православие»[1]. Когда у нас число регулярно приступающих к Таинствам Церкви составляет около 2–3 процентов, говорить о возрождении рано. Впереди десятилетия серьезной работы. Россия слишком продолжительное время теряла веру. Началось это задолго до большевиков, а после их прихода к власти мы получили еще и 70 с лишним лет борьбы с религией. То, что сделано за последние 28–30 лет, – лишь первые шаги, причем не всегда удачные.

С Андреем Кострюковым
беседовал Юрий Пущаев

Источник: Православие.ру